Упертый консерватор старого авангарда

4.10.2014 13:32
Автор новости: редактор

Немногие смоляне знают, что в Смоленске живет очень необычный музыкант-виолончелист и художник Владислав Макаров. Он уже много лет служит заведующим музыкальной частью в Смоленском Камерном театре. Российские музыкальные критики называют его основателем и вдохновителем «смоленской школы новой импровизационной музыки». Известен он далеко за пределами Смоленска и России.

Впервые о Владиславе Макарове, как о музыканте-импровизаторе и художнике-авангардисте стали говорить еще в начале 80-х. Затем в 1990 году во всесоюзном журнале «Театральная жизнь» появилась большая статья известного музыковеда Дмитрия Ухова «Почти фигуративная музыка Владислава Макарова». Это было интервью с Макаровым и анализ его творчества. Потом начались выставки и концерты с различными российскими и зарубежными музыкантами, участие в авангардных фестивалях.

Мы встретились с Владиславом Макаровым, чтобы поговорить о его самобытном творческом пути.

– Обычно меня спрашивают: кто я – художник или музыкант? Но для меня это практически равнозначно. В искусстве, как и в жизни, действуют одни и те же принципы. Поэтому я наполовину художник, а наполовину – музыкант. Одно дополняет другое. Там, где заканчивается мой ресурс музыкальный – начинается ресурс изобразительный. А вообще я – художник в широком понимании этого слова. То есть человек, ориентированный на эстетическое осмысливание реальности.

– Когда и как все начиналось?

– Все всегда у всех начинается в семье. Мой отец был актером Смоленского драматического театра. И я с детства ходил по сцене в театре, меня окружали творческие люди. Потом, конечно, повлияло образование. Мне посчастливилось учиться на художественно-графическом факультете Смоленского пединститута. И хотя официально там готовили преподавателей, но мы сами-то считали себя художниками. После окончания худграфа в 1973 году работал художником-оформителем. И, видимо, именно тогда я и созрел, как художник вообще. 

А параллельно с этим я серьезно увлекался музыкой. Еще в институте был лидером рок-группы «Цветы» – «The Flowers». Мы играли разные каверы The Beatles, The Rolling Stones. И я не столько слушал лекции, сколько переписывал от руки тексты этих песен и выискивал их ноты.

– Понимаю. Тогда все было дефицитом. И информация о рок-музыке тоже… 

– Дефицитом была информация вообще о современном искусстве, не только о рок-культуре. И современное искусство я для себя открыл уже после окончания института. Ведь в те времена для студентов худграфа знакомство с современным искусством заканчивалось на Сезанне, Ван Гоге и Матиссе. А дальше начиналось наклеивание ярлыков, всяких «измов».

И будучи художником-оформителем, я с большим интересом искал все, что связано с новыми мировыми тенденциями в искусстве. И оказалось, что вокруг было много всего интересного. Тогда же я открыл для себя абстракционизм. Мне это было близко. Ведь я играл на гитаре, играл не только рок, но и джаз-рок, где сильна импровизация. Видимо это и породило мой интерес к абстракции, то есть к неопределенной линии в изобразительном искусстве.

Получилось, что абстрактная живопись подтолкнула меня к абстрактной музыке и к авангарду. А авангард – это очень широкое понятие, включающее в себя различные стили и направления. В авангарде все переплеталось. Тогда-то я и узнал, что есть современная классическая музыка – Штокхаузен, Ксенакис, Булез. Мы-то всего этого не слышали. Это атональная и аритмичная музыка. Однажды я это услышал и почувствовал: это – мое, моя душа здесь может развернуться.

 – Если вспоминать Смоленск 70-80-х, то, какой была неформальная музыкально-художественная жизнь?

– Смоленский андеграунд формировался вокруг людей, увлекающихся рок-музыкой и меломанов-коллекционеров, которые всегда доставали всякие редкие пластинки или записи. Некоторые собирали какие-то интересные книги по западной и восточной философии, запрещенную в СССР художественную литературу.

То есть были в городе отдельные личности, вокруг которых шла такая подпольная интеллектуальная жизнь. Они не были диссидентами, и с политикой это не было связано. Это было скорее культурологическое подполье. Просто люди читали альтернативные книги, слушали альтернативную музыку, вместе пили портвейн, и обсуждали прочтенное и прослушанное. Кто-то привозил из Москвы копию книжки Солженицына, кто-то Ницше и Шопенгауэра, кто-то привозил пластинки Led Zeppelin и Jimi Hendrix.

Тогда же появились в Смоленске и первые рок-группы. Например, в мединституте была хорошая группа «Поток».

– А люди из КГБ не беспокоили?

– Нет. Мне говорили знакомые, имеющие контакты с властями, что якобы там какое-то дело было на меня заведено. Но точно не знаю. Была пара собеседований, когда приходили люди в штатском и спрашивали: какие книги читаю, какую музыку слушаю. То есть каких-то серьезных наездов с их стороны не было.

И в 80-е годы субкультурный народ стал собираться уже вокруг меня. На трикотажной фабрике я вел «Дискоклуб». Мы делали дискотеки, где рассказывали о рок-музыкантах и группах. И, надо сказать, что это приветствовалось на официальном уровне. Я даже получил в министерстве культуры премию за лучшую диско-программу, посвященную Мусоргскому и английской группе Emerson, Lake & Palmer, которая сыграла свою версию его знаменитых «Картинок с выставки».

03

– А какой была авангардная жизнь во времена «перестройки»?

– Это был самый настоящий расцвет советского андеграунда и авангарда. И я, естественно, влился туда всей душой. Причем уже за пределами Смоленска. Ведь с начала 80-х я участвовал во всевозможных альтернативных выставках в Москве, Питере и в Прибалтике. Именно тогда и начал играть свою авангардную музыку на виолончели.

– Почему виолончель?

– Гитара у меня четко ассоциируется с рок-музыкой, а хотелось уже чего-то другого. Мне нужен был другой звук и другой инструмент. У виолончели же, на мой взгляд,  совершенно фантастический и тягучий звук.

Я начал экспериментировать, и эти мои первые работы хорошо оценили в Питере. Там был Клуб Современной Музыки, куда меня пригласили и включили в состав клуба. И я оказался в гуще событий. Тогда-то я и познакомился с Курехиным, Гребенщиковым и Шевчуком. И со многими другими интересными питерскими музыкантами и художниками.

Сергей Курехин в те времена был самым настоящим апологетом джазового авангарда. Он играл на фортепиано фри-джаз. Моя виолончельная музыка была в этом же ключе. И мы вместе иногда играли. Но Курехин быстро менялся, и к середине 80-х у него уже созрела концепция «Поп-механики». Это уже был пост-модерн, то есть нарочито эклектическое смешение разных стилей, нарочито провокационное смешение. А я был сторонником старого модерна, т.е. создание аутентичного художественного языка. Поэтому наши пути с Курехиным разошлись. Я остался приверженцем строгого модернизма, упертым консерватором старого авангарда. Видимо поэтому мое творчество и осталось в тени.

06

– С какими музыкантами довелось играть вместе на одной сцене?

– С очень многими. Конечно, в 80-е годы играл с питерскими, московскими и прибалтийскими музыкантами. С теми же Курехиным и Гребенщиковым. Хотя с Борисом мы часто спорили. Мне казалось, что он делает излишне англо-американскую музыку. Хотя я любил западную музыку, но искал свой собственный путь. Тогда я еще не был патриотом консерватором, а просто очень осторожно относился к заимствованию западных образцов. Теперь же я противник западных влияний.

Еще сотрудничал с Сергеем Летовым, Александром Кондрашкиным, Валентиной Пономаревой, Алексеем Айги, Николаем Рубановым, группами – «ЗГА», «Атональный синдром», «Поп-механика», «Три О», «НЕ ТЕ». Вообще всех перечислить сложно – играл со многими хорошими российскими музыкантами.  

А 90-е годы стали для меня прорывом за границу. В 91 году меня пригласили в город-побратим Хаген, где не только устроили турне и концерты, но и купили мои картины. Потом были выставки и перфомансы в других немецких городах – в Бохуме, Дрездене и Мюнстере, а затем и в лондонском  «Куин Элизабет Холле» (Queen Elizabeth Hall).

Потом довелось играть с разными известными зарубежными музыкантами: с Фредом Фритом, Генри Кайзером, Грегом Гудманом и другими.

В 2000-е для меня началась другая эпоха – осмысление пройденного пути, структурирование взглядов.

07

– Изменились ли личные взгляды на жизнь и искусство за прошедшие годы?

– Конечно. Изменение – это естественное развитие любой творческой личности. И со мной что-то произошло после бомбежек Югославии. Тогда я участвовал в концертах в поддержку Сербии. И с тех пор мои взгляды на роль Запада сильно поменялись. Именно тогда стало очевидно, что Запад совершенно не такой «ласковый и милый», не такой демократичный, как нам когда-то казалось.

К сожалению, теперь выясняется, что Запад совершенно не приемлет российскую цивилизацию, и настроен по отношению к нашей стране крайне негативно. Можно даже сказать, что политика «холодной войны» никогда и не кончалась. Просто мы, в силу своей некоторой политической наивности, полагали, что «холодная война» – это советская пропаганда. Но современная Россия – не СССР. Коммунистического Советского Союза уже давно нет, а «холодная война» есть. Значит, все дело не в коммунистической идеологии…

Причем, мне самому это было вначале странно наблюдать, ведь мои эстетические взгляды формировались именно на западных образцах современного искусства. Но со временем пришло осознание, что не все так просто. Поэтому в последние годы стараюсь восполнить свое незнание православной культуры.        

– Очень необычное сочетание – авангард и православие…

– Пожалуй. Действительно, гремучая смесь. Из-за этого у меня даже возникли некоторые проблемы во взаимопонимании с некоторыми моими товарищами по цеху, которые остались на стороне либеральных воззрений. Но есть и единомышленники, например, Сергей Летов и Сергей Бугаев «Африка». То есть мне теперь ближе те художники и музыканты, которые хоть и являются авангардистами и модернистами, но не являются русофобами и правильно понимают патриотизм.

Кстати, у меня было много друзей художников, музыкантов и композиторов на Украине, но для них я вдруг стал почему-то «великорусским шовинистом» и врагом. Хотя они для меня врагами не стали, так как я понимаю, что они просто зомбированы.       

На Курехина тоже одно время начали вешать ярлыки из-за того, что он стал интересоваться философией неоконсерватизма и неоевразийством. Он первым почувствовал что-то неладное в наших отношениях с Западом, и начал даже художественно издеваться над некоторыми «западными ценностями».

– Что такое творчество?

– Абстракционист Василий Кандинский говорил, что творчество – это внутренняя необходимость. Думаю, что он прав. Приведу аналогию. Зернышко падает в землю, прорастает. Росток проходит сквозь почву и появляется на свет. Он растет по своим внутренним законам, по своей необходимости. И из него вырастает красивый цветок, который увядает, но дает семя следующему цветку. Это и есть творчество.     

Беседовал Дмитрий Тихонов 


Теги записи:

Loading...

Комментарии